Дмитрий Беляев
03.05.2012 Армия, Афганистан, История

Мы равнялись на подвиг старшего поколения

История войны в Афганистане для многих до сих пор остается чем-то таинственным. Прежде всего, потому что о деталях этой десятилетней войны помнит преимущественно старшее поколение, да и то, причастное к событиям тех дней. Для тех же, кто знает о войне в сердце Азии не так много, а также для тех, кто хочет расширить свой кругозор, я публикую воспоминания ветеранов афганской войны.

На этот раз вашему вниманию предлагается рассказ «Мы равнялись на подвиг старшего поколения» Ирины Анатольевны Генрих, как раз ко дню Великой Победы.

Мы равнялись на подвиг старшего поколения

Время, предшествующее Афганистану, для меня было стабильным и успешным. Я была депутатом городского совета, членом партии, работала в магазине зав. секцией. Но в 86-м часто передавали по радио, ТВ о военных действиях в Афганистане, о выполнении ин­тернационального долга нашими солдатами, у некоторых знакомых служили там родствен­ники, друзья. Мы в советское время были воспитаны на подвигах старшего поколения. И вопрос — как же без меня! — периодически возникал в голове. Я, здоровая, полная сил и энергии, тоже смогу быть полезной родине. Это — состояние души, чувство исполнения долга и в определенной степени романтизма побуждали к действиям. В Ленинграде я заключила договор на 2 года как вольнонаемная, получила подъемные. И в путь. Наша группа прибыла в Ташкент в январе 1986 года. В большом, похожем на школьный спортзал поме­щении, куда мы прибыли, уже несколько групп ожидало отправки самолетом в Афганистан. В Кабуле, в палаточном лагере, в течение 2-3 дней проходило распределение прибывших. Затем в Пули-Хумри, где находился военторг, я получила направление в магазин, ко­торый находился в дорожно-комендантском батальоне на перевале Саланг, на должность продавца.

Затем из Пули-Хумри группу, человек 15, которая направлялась по данному маршруту, распределили в колонне по машинам. Как я позже узнала, колонна перевозила ГСМ. Это, конечно, опасно, но на войне нет безопасных мест, и я в этом потом не раз убеждалась. При­ближаясь к перевалу Саланг, я увидела первые сожженные машины по обеим сторонам дороги. Постепенно наша группа уменьшалась — по 1, 2, 3 человека оставались на заставах.

К вечеру и я прибыла к месту назначения — в дорожно-комендантский батальон. Меня разместили в вагончике, где до меня тоже жила продавец, которой я приехала на замену. Позже поселили в 2-этажном доме, одной стеной как бы вросшем в скалу. Поэтому с одного входа можно было попасть сразу на 2-ой этаж, а с другого — на 1-й. Здесь мне выделили небольшую, примерно 2 на 3 метра, комнатку. Потом ребята из 3-й роты, которая располагалась выше, на горе, постарались, помогли ее обустроить. Нашли где-то вагонку, обшили стены, собрали что-то вроде буфета. Так как кровать, куда ни поставь, видна сразу от двери, к потолку на реечках прикрепили штору. Керамической плиткой выложили пол окало буржуйки.

С ходу мне напомнили, что в Афганистане сырую воду пить нельзя так как подхватишь гепатит, тиф или холеру II еще много чего нельзя, так как боевики обстреливали военные шролки и заставы. Самое неприятное, к чему привыкнуть трудно, это то, что опасность подстерегает повсюду. Но постепенно люди привыкали, набирались опыта, приспосабливались к войне. Это предстояло преодолеть и мне.

На территории батальона был только душ на две роты, а в других ротах — одна стояла за перевалом, другая подальше, внизу — ребята для себя сделали бани.
Там было несколько воинских частей, которые занимались охраной перевала Саланг. Эта единственная основная дорога от Кабула через перевал Саланг называлась «Дорогой жизни», и далее она шла на север до границы с Советским Союзом. Тоннель на Саланге — около 3 км — в светлое время суток открывался для прохождения колонн и местных грузовых машин, мы их называли «бурбухайки». В 86-м он уже был оборудован освещением, вентиляторами. Но дышать внутри все равно было нечем. Кроме того, что шел большой поток машин, водители, чтобы не заглохнуть посреди тоннеля, при остановке двигатели не глушили. Поэтому периодически после каждой колонны тоннель закрывали на проветривание. Потом шла следующая колонна. Иначе задохнуться было пару пустяков.

Батальон «трубачей», как мы их называли, проверял сохранность двух ниток труб, которые тянулись вдоль дороги. Бесконечно занимались заменой поврежденных при обстрелах или после разорвавшихся снарядов труб. Здесь, чтобы не попасть под обстрел, быстро изымали часть трубы и вставляли готовую. Были также пехотный батальон и рота саперов. Не раз, выезжая утром в составе транспортной колонны, я видела, как, прежде чем открывать движение транспорта по тоннелю, для обеспечения безопасного движения саперы шли впереди колонны по обе стороны дороги и в крайнем случае первыми принимали на себя удары. Местность осматривалась очень внимательно. Никто не мог знать, с чем придется столкнуться за очередным поворотом.

Несмотря на такую внешне напряженную обстановку, а может и благодаря ей, в людях здесь проявлялись самые лучшие качества: честность, доверительность в отношениях среди рядового состава и офицеров. Иногда бывало и так, что в конце месяца собираешь всю выручку, а суммы приличные в чеках Внешпосылторга, в магазин приходит человек, спрашиваешь, куда едет, если в Пули-Хумри или мимо, отдаешь чемодан с деньгами, может, видишь его в первый и последний раз. Но не было ни грамма сомнений, что я не получу квиток от переданной суммы. Товарооборот независимо от ситуации все равно должен быть.

7 апреля 1987 года, по приезде в уже бывший Союз, я увидела, как резко изменились взаимоотношения между людьми — белое и черное. Я — коммуникабельный человек, в сложных ситуациях стараюсь не падать духом. Но многое в жизни я сейчас воспринимаю иначе, чем до Афгана. Может быть, более обостренно и эмоционально. Поэтому, несмотря на всю свою лояльность к людям, не могу мириться с наглостью и нечестным отношением, например, не получая элементарного нормального обслуживания в магазине. За 20 лет всю эту кухню изучила и как работник торговли, и как руководитель.

Памятными для меня о том времени остались некоторые вещи и заботливое отношение людей друг к другу, даже в мелочах.
Я часто теряла варежки. Как-то старшина 3-й рот нашел и принес мне резинки, я пришила их к варежкам, вдернула в рукава буш-лата. Так решила свою маленькую проблему. И эти «афганские» рукавички из мохера с рисунком я носила даже когда они истерлись до прозрачного состояния, вдевала внутрь другие. Их связала мама, они были частичкой родного дома, хранили тепло маминых рук; Они до сих пор лежат как память.
Как-то приобрела новые вельветовые джинсы. Солдаты нашли швейную машинку и подогнули их, как правило, джинсы ведь на высоких рассчитаны. Шарф, его мне мальчишка связал из мохера, он для меня памятный. Храню я и вязаную шапочку, в то время очень модную, такие мало кто носил даже в Союзе, а там тем более.
Периодически выезжая на склады военторга, видишь не только следы войны, но и жизнь местного населения — сплошные мазанки из камня и глины, изредка деревянные строения, магазины-дуканы, похожие на клетушки, базары — клетушки, составленные рядами. Бывало, вопреки порядку заезжали на базар. Там дыни необычайно вкусные, ароматные, видимо сказывается жаркий, сухой климат. Однажды по случаю даже побывала у афганцев на празднике. Вот представьте, на полу расстелена скатерть, разложены угощения. Во-круг сидят мужчины, и я вместе с ребятами единственная женщина. Но военная обстановка вносит свои коррективы. В Афганистане, кстати сказать, другое летоисчисление, во время нашего пребывания там был XIV век. И отношение к женщине, мягко говоря, своеобраз-ное, средневековое. Один дуканщик — местный продавец не раз на-стойчиво выспрашивал моих сопровождающих: «Сколько вам заплатить, чтобы забрать эту женщину?». В дукане он — дуканщик, выходит Щ неизвестно, чего от него ожидать. Стоят, в чалмах, шаро-варах, улыбаются тебе, прямо лучшие друзья, но останься одна — или похитят, или прибьют. Может, из-за угла выстрел или нож в спину. Мы по одному не ходили. Они там все «духи».
Чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что не умеют люди учиться на чужих ошибках. И я не исключение. Это случилось в январе 1987 года. Я собиралась в Союз, в отпуск, ждала только замену. А тут мне сообщили, что срочно надо ехать за товаром. Война войной, а выполнения товарооборота требуют. Контора военторга находилась в пункте, до которого добираться около 200 километров по обстреливаемой дороге. На перевале дорога — крутой серпантин, с одной стороны скала, а с другой — обрыв, и следующий виток дороги далеко внизу. В лавиноопасных местах сделаны галереи: столбы и навесы. Мы выезжали с территории батальона на машине до ближайшего КП. Дальше можно было ехать транспортной колонной, но это было долго из-за неоднократных проверок и не очень надеж- но — часто обстреливали. Ведь боевики за нападения на колонны имели вознаграждения, к тому же им доставалась и добыча. При возможности (а скорее вопреки здравому смыслу) мы использовали одиночные машины — так быстрее и проще проскочить. Оружие при себе? Конечно. Сопровождающий солдат и водитель с автоматами, мне в особых случаях тоже давали гранату. Я умею стрелять и из «Калашникова», и из пистолета, однажды стреляла из орудия. Как это было?

Нас обстреляли на «Терешковском» повороте, было повреждение БТРа. Мы остановились в мотострелковой роте. Вот я и стреляла впервые из орудия, пока ремонтировали БТР. Впечатление? Услы-шала только «заткни уши» и увидела взрыв на противоположной горе, и, пожалуй, удивление произошедшим.
Как уже говорила, для выполнения товарооборота была выездная торговля, я с сопровождающим поехала на машине, и когда вечером возвращались из 4-й роты, случилось это. Не было ничего необыч-ного в том, что утром колонна проходит нормально, а к вечеру воз-вращаешься — начинаются подрывы.
Позже мне показали раскуроченную машину. По предположениям, это была мина. Как мне рассказали, взрывной волной вырвало дверь, я вывалилась с нею. Машина покатилась на меня, зацепила расстег-нутый бушлат, и я попала под заднее колесо. К счастью, машина остановилась. Не произошло самого страшного — она не упала в пропасть. Именно благодаря тому, что водитель и сопровождающий отделались ушибами, я осталась жива, ведь они оперативно достави-ли меня на КП, позвонили в батальон пехоты — он был ближе всех. Оттуда быстро приехал фельдшер, оказал экстренную помощь и отправил в ближний госпиталь в Пули-Хумри. Так что нет худа без добра — это совершенно четко. Ведь при худшем раскладе нас толь-ко утром мог бы найти взвод, проверявший тоннели, и было бы поздно.
А потом фельдшер, когда я вернулась из госпиталя, смеялся: «Пришлось, — говорит, — тебя реанимировать новогодней заначкой, — и добавил серьезно, — да, если бы не солдатский бушлат, от тебя осталась бы лепешка». Еще бы! Мне до сих пор трудно представить, как с меня ножницами срезали одежду. Лишь возвращенная мне меховая шапка, насквозь пропитанная кровью, — упрямый факт — да, это все действительно произошло со мной.
Помню, я очнулась в центральном госпитале в Кабуле, открываю глаза — белый потолок, большая комната, похожая на больничную палату, мальчишки ходят, и вдруг возглас: «Она открыла глазаі». Это было месяц спустя после того, как я села в машину и поехала. Я поняла, что осталась жива. Позже, когда я пыталась встать, на мне была только солдатская рубашка. Потом дали халат махровый, который казалось, тонну весит. Приходилось всему заново учиться: разговаривать, ходить, писать.

Наши ребята из батальона, приехав меня навестить, рассказали историю, которая заставила изрядно поволноваться за своих близких. Оказалось, пока я находилась в госпитале в Кабуле, в батальон при­был по замене подполковник. Он, основываясь на оформленных документах, отправил корреспонденцию, приходившую на мое имя, обратно в Россию, указав, что адресат выбыл. В какой-то степени он был прав, так как из госпиталя информацию не получал, а сам не поинтересовался, куда и когда все-таки убыл человек. Но представь­те, как волновались мои родители! Ведь они и от меня получили письмо, что я скоро приеду в отпуск. Когда я рассказала эту историю заведующему отделением, полковнику из Ленинградской военно- медицинской академии, он мне сказал: «Я понимаю, что дома с ума сходят. Научишься ходить, я тебя выпишу». И чтобы быстро научить­ся ходить, я передвигалась, опираясь на спинки кроватей. Палата длинная, как вагон, койки по обе стороны, ходить можно было без костылей. Увидев мои неумеренные старания, он напомнил: «Не за­бывай, переломы-то очень серьезные. Будешь спешить, приобретешь утиную походку». Это меня утихомирило.

В госпитале, как я заметила, очень ярко проявляются человеческие качества. Вот такой пример. У лейтенанта было ранение в голову и правую руку. И он без конца просил, чтобы его обслуживали, корми­ли. Однажды я не выдержала и говорю: «Неужели ты не можешь левой рукой поесть? Это в части ранги, а здесь все — больные. По­смотри на своих подчиненных. Вот мальчишка-солдатик уже пытается зарядку делать, сам одеться, хотя у него и контузия, и ранение. И правильно делает».

Однажды, когда я еще только-только приходила в себя, приезжал в госпиталь командующий 40-й армией Борис Всеволодович Громов. Он приходил в нашу палату, беседовал с ранеными, спрашивал о про­блемах, расспрашивал о семьях, подходил ко мне, но так как речь и память тогда у меня еще не полностью восстановились, беседы не получилось. Но все равно было приятно, что руководители такого ранга заботятся о нашем положении.

Я по характеру непоседа, у меня потребность быть в движении. Но чтобы сесть, я постоянно хваталась за низенькую перегородку, которая отделяла стол медсестры от моей койки. Так добавила себе еще сме­щение правой ключицы, которое выявилось только по прибытии в Выборг. Позже при очередном обследовании в Ленинграде выявили, что кроме нашатырки и запаха дыма мое обоняние ничего не разли­чает. А осязание — если я не посмотрела, что ем, то не знала, какого вкуса пища. Постепенно силы возвращались ко мне. Я пыталась осо­знать себя во времени и пространстве. Не укладывалось в голове, что прошел месяц, а в моей памяти, как мимолетный сон, единственный эпизод: я лежу с запрокинутой головой над тазом с водой и голоса двоих, в белых халатах: «Ну что, начинаем брить?».

Когда я начинала ходить, то поставила перед собой цель: дойти до приемного покоя. И этот день наступил. В солдатской рубашке и неподъемном халате, бритая, на костылях, я пришла туда. Сижу, жду, мне медсестры: «Пацан, ты чего пришел?». Я назвалась, говорю, хо­тела бы узнать, что со мной случилось, где найти свою одежду, хотя бы нижнее белье. Они удивленно переглянулись, так как оказалось, что одна из медсестер дежурила в то время, когда меня привезли. Им трудно было поверить, что я осталась жива. И еще раз о честно­сти — мне принесли в палату мои золотые серьги, о которых я тогда и не думала.

В батальон из госпиталя в Кабуле возвратилась я, как говорят военные, с «белым билетом». Моя замена прибыла и уже вовсю тру­дилась. Ребята меня встретили как родного человека, чудом вернув­шегося из ниоткуда.

В батальоне помогли выехать в Пули-Хумри, так как нужно было оформлять документы. Там я зашла в госпиталь в надежде найти кого-либо из медперсонала и восстановить произошедшие события. В госпитале мне повезло — дежурила та смена, которая принимала меня в приемном покое. Майор, увидев меня, спросил: «Пацан, ты чего хотел?». Я представилась. Он оказался тем врачом, который, осмотрев меня при поступлении, срочно отправил вертолетом в цент­ральный госпиталь в Кабул. Помня, в каком состоянии меня привез­ли, не ожидал, что я выживу да еще и приду на собственных ногах. Он рассказал мне, что кроме многочисленных переломов, я дышала с помощью аппарата искусственного дыхания, был сильный ушиб мозга и легких. Моя жизнь была под большим вопросом.

Затем я оформила документы в военторге, в Пули-Хумри — акты ревизии, передачи материальных ценностей, которые сделали без меня, и о том, что убываю по состоянию здоровья.

После госпиталя я была еще очень слаба, чтобы возвращаться домой одна. Прапорщика Алексея немного раньше отправили в отпуск, чтобы он в качестве сопровождающего доставил меня до дома. До гра­ницы мы добирались с колонной. На ближних заставах меня все знали, но и там, где только слышали обо мне, встречали с неподдель­ной радостью, что мне удалось выжить, пытались накормить, чем-то угостить, передавали со мной небольшие подарки и письма своим близким в Россию. В то время ходили слухи о том, что из Афгана возвращались «хорошо упакованными», много чего привозили, но ни я, ни мой спутник не входили в их число.

В Ленинграде мы расстались. Я сказала Алексею: «Пока повезешь меня в Выборг, на сутки задержишься и еще сутки потеряешь, доби­раясь до Мурманска. У тебя и так небольшой отпуск».

И вот я в Выборге, до дома рукой подать. Сердце колотится от вол­нения. Иду от вокзала, мы тогда около Красной площади жили, на­встречу мама. Я остановилась, расстояние между нами — несколько шагов, поздоровалась. Она в ответ: «Что Вы хотели?». Я после гос­питаля была 45 кг, как мальчишка-подросток. Она меня не узнала.

Как дома встретили? Отец сказал: «Ну как, получила то, что хо­тела? Теперь успокоишься?» А мама? По-моему, и без объяснений понятно. Потом, когда я выходила гулять с годовалым племянником в коляске, зачастую она становилась для меня опорой, так как голово­кружение и головные боли были жуткие.

После возвращения из Афганистана первое время мы общались, но впечатления иссякли, и постепенно общение свелось на нет. Все мы разные, но сущность человеческая, как не скрывай, выпирает. Сейчас те, кого я считала друзьями, остались просто знакомыми.

По приезде поменяла паспорт на внутренний, российский. Прошла все бюрократические проволочки с оформлением документов, стату­са, квартиры. Потом, когда состояние здоровья улучшилось, несколь­ко раз ходила в военкомат и просила отправить в Афганистан, но мне, к сожалению, отказали.

Я благодарна всем, кто принимал участие в моей судьбе и в Аф­ганистане, и здесь, в Выборге. Если бы не эти люди, то неизвестно, что было бы со мной.

В настоящее время я не сижу дома у окошка. Пошла в сетевой маркетинг в первую очередь за здоровьем и общением. Принимаю участие в работе Совета ветеранов. Например, мы отмечаем дни рождения ветеранов — 80, 85, 90 лет, поздравляем с Днем Победы, Днем пожилого человека, Днем снятия блокады Ленинграда. Ведь людям важно, что о них помнят.

 

Ирина Анатольевна Генрих

Ирина Анатольевна Генрих

Перевал Саланг, 1986—1987 гг

 

Поделиться

Новости от партнёров

Комментарии Правила дискуссии

MediaMetrics

Читайте ранее:
172-ое место по уровню свободы прессы
172-ое место по уровню свободы прессы

Как любит говорить уходящий Президент: «Свобода лучше, чем несвобода». Его словам вторит известный защитник либеральных ценностей Лев Щаранский: «Свобода лучше...

Закрыть