Дмитрий Беляев
20.02.2016 История, Книги

Ключевский о Пушкине

Разговоры о том, что Интернет полностью заменит книги, на мой взгляд, беспочвенны. Во-первых, Интернет — это среда. В ней бок о бок сосуществуют различные виды информации. Во-вторых, одни виды информации, как показывает опыт поколений, не вытесняют, а дополняют друг друга.

Например, тоже самое говорили про телевидение. Мол, Интернет вытеснит телевидение. Тем не менее, чуть ли не самые популярные ролики в русскоязычном Ютубе — это записи различных телевизионных программ. 

Не стоит из Интернета делать конкурента литературе. Он её не может вытеснить, только дополнить.

Стали ли люди меньше читать? В сравнении с тем, когда кроме книг и газет ничего не было в информационной сфере — однозначно, да.

Наше время ограничено сутками. И за 24 часа (из которых 6-8 мы отпускаем на сон) каждому из нас приходится сделать уйму различных дел. В этом океане забот мы находим время насытить свой информационный голод. Каждый по-разному. Каждый по-своему. Но есть общие тенденции.

Интернет более динамичен, чем печатная пресса. Это факт. Можно задать автору вопрос, и практически моментально получить ответ.

Но довольно часто от этой динамики устаешь. Она утомляет, когда её концентрация на условный час времени превышает N-ое количество мегабайт.

Тогда нет ничего лучше, чем взять к руки книгу. Бумажную или электронную — кому как нравится. Главное — отвлечься от всей этой суеты, собраться с мыслями, погрузиться в чтение.

Я думаю, что каждый читает столько, сколько ему необходимо. В разное время человек может проявлять разное рвение ко чтению. Всё зависит от жизненных обстоятельств.

Однако, хорошо, на мой взгляд, хотя бы несколько книг за месяц употреблять в чтение.

Есть много хороших современных авторов, но не менее интересными (иногда даже более) являются наши классики.

Я бы хотел обратить ваше внимание на переиздание труда известного российского историка Ва­силия Оси­пови­ча Клю­чев­ско­го (1841–1911 гг.), пос­вя­щен­ного жиз­не­опи­санию пра­вите­лей го­сударс­тва Рос­сий­ско­го, от пер­вых ки­ев­ских кня­зей до им­пе­рато­ра Алек­сан­дра II, а так­же из­вес­тней­ших лю­дей, от Древ­ней Ру­си до сов­ре­мен­ни­ков са­мого ав­то­ра.

Для того, чтобы пробудить в вас, уважаемые читатели, интерес к истории и к трудам известного человека, публикую небольшой фрагмент книги, посвященный другому известному деятелю государства Российского — Александр Сергеевичу Пушкину.

Итак, Василий Осипович Ключевский пишет в указанной книге следующее:

А.С. Пуш­кин

Для че­го мы праз­дну­ем юби­лей­ные го­дов­щи­ны ве­ликих де­яте­лей на­шего прош­ло­го? Не для то­го ли, что­бы пи­тать на­ци­ональ­ную гор­дость вос­по­мина­ни­ями о сво­их ве­ликих по­коле­ни­ях? Ед­ва ли. На­ци­ональ­ная гор­дость – куль­тур­ный сти­мул, без ко­торо­го не мо­жет обой­тись че­лове­чес­кая куль­ту­ра. На­ци­ональ­ное са­мом­не­ние, как и на­ци­ональ­ное са­мо­уни­чиже­ние, – это толь­ко сур­ро­гаты на­род­но­го са­мосоз­на­ния. На­доб­но до­бивать­ся нас­то­яще­го бла­га, ис­тинно­го са­мосоз­на­ния без учас­тия столь сом­ни­тель­ных по­буж­де­ний.

Са­мосоз­на­ние – труд­ное и мед­ленное де­ло, вен­ча­ющее ра­боту че­лове­ка или на­рода над са­мим со­бой, и дос­ти­га­ет­ся раз­носто­рон­ни­ми пу­тями. Праз­дни­ки в па­мять лю­дей, дви­нув­ших или об­легчив­ших эту ра­боту, – ми­нут­ные ос­та­нов­ки, что­бы ос­мотреть­ся, пе­ревес­ти дух, ог­ля­нуть­ся на пе­режи­тое, сос­чи­тать про­житые го­ды. Так в пу­ти ог­ля­дыва­ют­ся на­зад, что­бы по вы­да­ющим­ся пун­ктам со­об­ра­зить прой­ден­ное рас­сто­яние и про­верить нап­равле­ние.

Ве­ликие де­ятель­нос­ти – про­вероч­ные мо­мен­ты на­род­ной жиз­ни. Ка­ким-то труд­но уло­вимым про­цес­сом об­ще­ния ли­ца с ок­ру­жа­ющей сре­дой в них со­бира­ют­ся мел­кие, раз­дроб­ленные ин­те­ресы и стрем­ле­ния и дей­стви­ем лич­но­го твор­чес­тва пе­рера­баты­ва­ют­ся в цель­ное и круп­ное де­ло, ко­торое в од­но и то же вре­мя и вскры­ва­ет за­пас на­житых об­щес­твом сил и средств, и пре­дука­зыва­ет их даль­ней­шее раз­ви­тие. Та­кие де­ятель­нос­ти – и по­каза­тели на­род­но­го рос­та, и ука­зате­ли нап­равле­ния его жиз­ни. В них, как в зер­ка­ле, мы ви­дим са­мих се­бя, сквозь них всмат­ри­ва­ем­ся в собс­твен­ную ду­шу; они объ­яс­ня­ют нам нас са­мих. Ве­ликие ис­то­ричес­кие мо­гилы тем и па­мят­ны, что ожив­ля­ют на­род­ное са­мосоз­на­ние.

На про­тяже­нии двух пос­ледних сто­летий на­шей ис­то­рии бы­ли две эпо­хи, ре­шитель­но важ­ные в дви­жении рус­ско­го са­мосоз­на­ния. Они оз­на­мено­ваны де­ятель­ностью двух лиц, ра­ботав­ших на очень да­леких од­но от дру­гого поп­ри­щах, но тес­но свя­зан­ных ло­гикой ис­то­ричес­кой жиз­ни. Один из этих де­яте­лей был им­пе­ратор, дру­гой – по­эт. «Пол­та­ва» и «Мед­ный Всад­ник» об­ра­зу­ют по­эти­чес­кую бли­зость меж­ду ни­ми.

Древ­няя Русь, це­лые ве­ка из­ны­вая в из­ну­ритель­ной борь­бе с вос­точным вар­варс­твом, отор­ванная этой борь­бой от жи­вого об­ще­ния с об­ра­зован­ным За­падом, из дос­тупно­го до­маш­не­го ма­тери­ала и до­маш­ни­ми средс­тва­ми с тру­дом ско­лоти­ла нев­зрач­ное, тя­желое, но проч­ное го­сударс­тво. В ней скры­вались бо­гатые ма­тери­аль­ные средс­тва, ко­торых она не уме­ла най­ти и раз­ра­ботать, а си­лы ду­хов­ные рос­ли кое-как, без над­ле­жаще­го при­зора и ухо­да, не зная са­ми се­бя. Петр Ве­ликий раз­гля­дел те и дру­гие и на­чал с пер­вых, мощ­ны­ми мо­золис­ты­ми ру­ками взрыл это, как он го­ворил, Бо­жие бла­гос­ло­вение, вту­не под зем­лею скры­ва­юще­еся, приз­вав на по­мощь тех­ни­чес­кое зна­ние За­пада, и труд­ным ло­маным пу­тем из Мос­квы че­рез Пол­та­ву, Ган­гут и Ниш­тадт вдви­нул Рос­сию в семью ев­ро­пей­ских дер­жав и на­родов. С той ми­нуты Ев­ро­па бы­ла объ­еди­нена и за­кон­че­на, впер­вые ста­ла цель­ной и спло­чен­ной, За­пад­но-Вос­точной Ев­ро­пой.

Оп­ла­кивая смерть сво­его пре­об­ра­зова­теля, и Рос­сия впер­вые по­чувс­тво­вала сквозь сле­зы свою столь неж­данно и быс­тро соз­давшу­юся меж­ду­народ­ную и по­лити­чес­кую мощь. Это бы­ло чувс­тво, ей неп­ри­выч­ное и нез­на­комое; оно и бы­ло пер­вым дви­жени­ем про­буж­давше­гося на­род­но­го са­мосоз­на­ния. Но си­лы ду­хов­ные все еще ос­та­вались как бы в за­бытьи, в при­выч­ном кос­не­нии, да и но­вая ма­тери­аль­ная ра­бота, гроз­но за­дан­ная на­роду, ма­ло по­мога­ла их воз­бужде­нию. Петр тро­гал их ми­мохо­дом, от­дель­ны­ми тол­чка­ми, вы­зывая в луч­ших умах пер­вые проб­лески рус­ской по­лити­чес­кой мыс­ли, а в мас­се – кри­ки бо­ли, вы­ражав­ши­еся в за­гово­рах, в про­тес­ту­ющих под­поль­ных пам­фле­тах и тем­ных тол­ках про ан­тихрис­та и близ­кую кон­чи­ну ми­ра. Ко­неч­но, и они, эти си­лы, не бы­ли сов­сем бе­зучас­тны в ра­боте Пет­ра: они ска­зыва­лись в по­лити­чес­кой вы­нос­ли­вос­ти, с ка­кою на­род, нес­мотря на свое чувс­тво бо­ли и эти про­тес­ты, от­да­вал все, и труд, и дос­то­яние, и жизнь, на поль­зу го­сударс­тва. Но, преж­девре­мен­но отор­ванный от сво­его де­ла, Петр за­вещал даль­ней­шим по­коле­ни­ям средс­тво до­вер­шить его, ос­та­вил сво­ему на­роду ключ, ко­торым мож­но бы­ло бы ра­зом­кнуть ско­вывав­шие его дух це­пи, – на­саж­денную им на­уку.

И ключ по­надо­бил­ся ско­ро. Один рус­ский пи­сатель не­дав­не­го прош­ло­го хо­рошо ска­зал, что Петр сво­ей ре­фор­мой сде­лал вы­зов Рос­сии, ее ге­нию, и Рос­сия от­ве­тила ему.

Но от­вет дан был не сра­зу: и Пуш­кин ис­то­ричес­ки под­го­тов­лялся; меж­ду ним и Пет­ром лег­ло три по­коле­ния. На при­зыв, раз­давший­ся с прес­то­ла, преж­де все­го от­клик­нулся че­ловек с са­мого ни­за об­щес­тва и от­клик­нулся так, что пре­об­ра­зова­тель из глу­бины сво­ей пет­ро­пав­лов­ской гроб­ни­цы был впра­ве вос­клик­нуть: ны­не от­пу­ща­еши. Хол­мо­гор­ский кресть­ян­ский сын, от­ве­дав мос­ков­ской сла­вяно-гре­ко-ла­тин­ской, а по­том мар­бург­ской не­мец­кой на­уки, внес пер­вое рус­ское и очень круп­ное имя в ис­то­рию ев­ро­пей­ско­го на­уч­но­го зна­ния. По­том в не­широ­кий еще по­ток рус­ско­го прос­ве­щения вве­дена бы­ла тон­кая, но до­воль­но энер­ги­чес­кая струй­ка вро­де элек­три­чес­ко­го то­ка. Петр брал с За­пада, что на­ходил при­год­ным для Рос­сии в са­мой его жиз­ни, брал го­товое, бы­товое, прак­ти­чес­ки ис­про­бован­ное – па­рики, каф­та­ны, ма­шины, мас­терс­тва, учеб­ни­ки, го­сударс­твен­ные кол­ле­гии. Идеи и чувс­тва, над ко­торы­ми мно­го нуж­но ра­ботать, что­бы пе­рера­ботать их в нра­вы, в жи­тей­ские от­но­шения, за­нима­ли его го­раз­до ме­нее. Он и ан­глий­ский пар­ла­мент по­нял и оце­нил имен­но с этой прак­ти­чес­кой сто­роны: на од­ном за­седа­нии в при­сутс­твии ко­роля, нас­лу­шав­шись ре­чей оп­по­зиции, Петр ска­зал сво­им: «Ве­село слу­шать, ког­да сы­ны оте­чес­тва от­кры­то го­ворят ко­ролю прав­ду; вот че­му дол­жно у ан­гли­чан учить­ся». Ека­тери­на II пос­ту­пала ина­че: брез­гая как фи­лософ ис­то­ричес­кой дей­стви­тель­ностью, не же­лая ма­рать рук не всег­да оп­рятной прак­ти­кой за­пад­но­ев­ро­пей­ской жиз­ни, она бра­ла от­ту­да пря­мо иде­алы, пос­ледние луч­шие сло­ва за­пад­но­ев­ро­пей­ской мыс­ли, ко­торые и на ро­дине-то ка­зались свет­лы­ми и нес­бы­точ­ны­ми меч­та­ми. Уро­вень рус­ской жиз­ни не под­нялся, но Ека­тери­на до­билась не­кото­рого подъ­ема рус­ских умов. С той по­ры над на­шей до­моро­щен­ной дей­стви­тель­ностью ста­ла па­рить идея, чуж­дая, за­имс­тво­ван­ная идея, но все же слу­жив­шая пу­тевод­ной звез­дой для тех, кто из род­ной мглы ис­кал вы­хода к виф­ле­ем­ско­му све­ту.

Я не ска­жу фра­зы, ес­ли ска­жу, что по­эзия Пуш­ки­на бы­ла под­го­тов­ле­на пос­ле­дова­тель­ны­ми уси­ли­ями двух эпох – Петр I и Ека­тери­на II. Це­лый век на­шей ис­то­рии ра­ботал, что­бы сде­лать рус­скую жизнь спо­соб­ной к та­кому про­яв­ле­нию рус­ско­го ху­дожес­твен­но­го ге­ния. Что ска­залось в этой по­эзии? До сих пор она не пе­рес­та­ет изум­лять раз­но­об­ра­зи­ем сво­их мо­тивов: здесь и дет­ская ска­зоч­ка, и дет­ская пе­сен­ка про птич­ку божью, и зно­бящий ду­шу ана­лиз ску­пого ры­цар­ско­го сер­дца пе­ред рас­кры­тыми сун­ду­ками с зо­лотом, и «Бро­жу ли я вдоль улиц шум­ных», и «Бе­зум­ных лет угас­шее ве­селье», и раз­гулье уда­лое, и злые ре­чи Ме­фис­то­феля, и свя­щен­ный ужас по­эта, вни­ма­юще­го крот­ко­му по­эти­чес­ко­му уко­ру мос­ков­ско­го мит­ро­поли­та, и оза­рен­ная теп­лым све­том хо­лод­ная пус­ты­ня ску­ча­ющей ду­ши ве­ликос­вет­ско­го бро­дяги, и «гор­ний ан­ге­лов по­лет, и гад мор­ских под­земный ход, и доль­ней ло­зы про­зябанье».

Пуш­кин не был по­этом ка­кого-ли­бо оди­ноко­го чувс­тва или нас­тро­ения, да­же це­лого по­ряд­ка од­но­род­ных чувств и нас­тро­ений: приш­лось бы пе­реб­рать весь сос­тав ду­ши че­лове­чес­кой, пе­речис­ляя мо­тивы его по­эзии. Не­даром му­за еще в мла­ден­чес­тве вру­чила ему се­мис­тволь­ную цев­ни­цу, спо­соб­ную на семь ла­дов петь и «гим­ны важ­ные, вну­шен­ные бо­гами, и пес­ни мир­ные фри­гий­ских пас­ту­хов».

Пе­речи­тывая его ли­ричес­кие пь­есы в хро­ноло­гичес­ком по­ряд­ке, ис­пы­тыва­ешь ка­кую-то обод­ря­ющую по­эти­чес­кую кач­ку от этой быс­трой сме­ны нес­ходных чувств и об­ра­зов. Ле­тучей оче­редью в строй­ном раз­нозву­чии про­носят­ся и скуч­но-грус­тные впе­чат­ле­ния зим­ней до­роги под зву­ки длин­ной раз­гуль­но-тос­кли­вой пес­ни ям­щи­ка, и ис­полнен­ное свет­лых на­дежд пос­ла­ние в Си­бирь де­кабрь­ским за­точ­ни­кам, и ша­лов­ли­вый аль­бом­ный ком­пли­мент, и вы­сокое приз­ва­ние по­эта в ве­лича­вом об­ра­зе биб­лей­ско­го про­рока. А ря­дом в «По­эте» так жиз­ненно-прос­то объ­яс­не­ны и са­мые эти ка­жущи­еся столь сво­ен­равны­ми пе­рехо­ды от низ­менной сце­ны ма­лодуш­ных сос­то­яний к вдох­но­вен­ным подъ­емам свы­ше приз­ванно­го ду­ха. Это не­объ­ят­ное про­тяже­ние по­эти­чес­ко­го го­лоса, да­вав­шее ему си­лу «вла­деть и сме­хом и сле­зами», еще рас­ши­рялось не­обы­чай­ной вос­при­им­чи­востью и гиб­костью по­эти­чес­ко­го по­нима­ния, умень­ем про­никать в са­мые раз­но­об­разные люд­ские по­ложе­ния, вжи­вать­ся в чу­жую ду­шу, все­воз­можные ми­росо­зер­ца­ния и нас­тро­ения, в дух са­мых от­да­лен­ных друг от дру­га ве­ков и са­мых нес­родных один дру­гому на­родов, вос­про­из­во­дить и Ко­ран и Анак­ре­она, и Шенье и Пар­ни, и Бай­ро­на и Дан­те, и ры­цар­ские вре­мена и пес­ни за­пад­ных сла­вян, и вол­шебные ска­зания, ста­рин­ной рус­ской бы­лины и тем­ную эпо­ху Бо­риса Го­дуно­ва, и не ос­тывшие еще пре­дания пу­гачев­ской и по­мещичь­ей ста­рины. И из это­го плав­но­го и мир­но­го по­тока впе­чат­ле­ний скла­дыва­ет­ся в во­об­ра­жении об­раз по­эта, ко­торый не жи­вет, а го­рит, пос­те­пен­но раз­го­ра­ясь ров­ным и силь­ным пла­менем, сжи­гая не­чис­тую при­месь воз­раста и вре­мени и в се­бе са­мом пе­реп­лавляя в об­ра­зы и зву­ки раз­но­об­разные дви­жения че­лове­чес­кой ду­ши, ве­ликие и ма­лые яв­ле­ния че­лове­чес­кой жиз­ни.

Да в по­эзии Пуш­ки­на и нет ни ве­лико­го, ни ма­лого: все урав­ни­ва­ет­ся, ста­новясь прек­расным, и строй­но ук­ла­дыва­ет­ся в цель­ное ми­росо­зер­ца­ние, в бод­рое нас­тро­ение. Прос­тень­кий вид и ве­личес­твен­ная кар­ти­на при­роды, скром­ное жи­тей­ское по­ложе­ние и тра­гичес­кий мо­мент, са­мое не­затей­ли­вое ежед­невное чувс­тво и ред­кий по­рыв че­лове­чес­ко­го ду­ха – все это вы­ходит у Пуш­ки­на ре­аль­но точ­но и жиз­ненно прос­то и все ос­ве­щено ка­ким-то внут­ренним све­том, мяг­ким и теп­лым. Ис­точник это­го све­та – осо­бый взгляд на жизнь, веч­но бод­рый, свет­лый и при­мири­тель­ный, уме­ющий раз­гля­деть за­теряв­ши­еся в жи­тей­ской су­мяти­це ед­ва тле­ющие ис­кры доб­ра и по­ряд­ка и ими ос­ве­тить тем­ный смысл люд­ских зол и не­дора­зуме­ний. Как сло­жил­ся, от­ку­да вну­шен этот взгляд? Ко­неч­но, преж­де все­го, уси­ли­ями счас­тли­во ода­рен­но­го лич­но­го ду­ха, стре­мяще­гося про­ник­нуть в за­тем­ня­емый жи­тей­ски­ми про­тиво­речи­ями смысл жиз­ни.

Вспом­ни­те, как Пуш­кин ночью, в ча­сы бес­сонни­цы, тре­вожи­мый «жиз­ни мышь­ей бе­гот­ней», вслу­шива­ясь в ее скуч­ный ше­пот, си­лил­ся по­нять ее смысл и учил ее тем­ный язык. Но не­уло­вимы ис­точни­ки и спо­собы по­эти­чес­ко­го по­нима­ния, уме­юще­го и вок­руг се­бя под­ме­тить не­замет­ное для прос­то­го гла­за, рас­се­ян­ные там и сям проб­лески ра­зума жиз­ни и соб­рать их в све­точ, спо­соб­ный ос­ве­тить тем­ные пу­ти и це­ли на­шего су­щес­тво­вания. Тот же взгляд прос­ве­чива­ет из глу­бины рус­ско­го на­род­но­го мыш­ле­ния и чувс­тво­вания, в на­ших пес­нях и пос­ло­вицах, в хо­де ис­то­рии на­шего на­рода, в ос­но­ве все­го его бы­тово­го скла­да. Заг­ля­нув прис­таль­но в са­мого се­бя, каж­дый из нас най­дет его и в ос­но­ве сво­его лич­но­го нас­тро­ения, не ми­молет­но­го, слу­чай­но на­бега­юще­го, а то­го пос­то­ян­но­го нас­тро­ения, ко­торым оп­ре­деля­ют­ся нап­равле­ние и темп жиз­ни каж­до­го из нас. Вник­ни­те в не­го еще пог­лубже, раз­бе­рите мо­тивы под­держи­ва­емо­го им нас­тро­ения, и вы уви­дите, что они да­же не спе­цифи­чес­ки рус­ские, на­ци­ональ­ные, а об­ще­чело­вечес­кие мо­тивы об­ще­жития. Да раз­ве это чье-ли­бо на­ци­ональ­ное де­ло или мо­нопо­лия ка­ких-ли­бо из­бран­ных по­коле­ний, а не всег­дашняя и об­щая за­дача че­лове­чес­ко­го ду­ха – внес­ти нравс­твен­ный по­рядок в анар­хию люд­ских от­но­шений, как не­ког­да твор­ческое сло­во выз­ва­ло зри­мый на­ми кос­мос из ми­рово­го ха­оса?

Вник­ни­те в не­го еще пог­лубже, раз­бе­рите мо­тивы под­держи­ва­емо­го им нас­тро­ения, и вы уви­дите, что они да­же не спе­цифи­чес­ки рус­ские, на­ци­ональ­ные, а об­ще­чело­вечес­кие мо­тивы об­ще­жития. Да раз­ве это чье-ли­бо на­ци­ональ­ное де­ло или мо­нопо­лия ка­ких-ли­бо из­бран­ных по­коле­ний, а не всег­дашняя и об­щая за­дача че­лове­чес­ко­го ду­ха – внес­ти нравс­твен­ный по­рядок в анар­хию люд­ских от­но­шений, как не­ког­да твор­ческое сло­во выз­ва­ло зри­мый на­ми кос­мос из ми­рово­го ха­оса?

По­эзия Пуш­ки­на – рус­ский на­род­ный от­звук этой об­ще­чело­вечес­кой ра­боты. Об­ще­чело­вечес­ким ее со­дер­жа­ни­ем и нап­равле­ни­ем из­ме­ря­ет­ся и ее зна­чение для на­шего на­ци­ональ­но­го са­мосоз­на­ния. Она впер­вые по­каза­ла нам, как рус­ский дух, раз­вернув­шись во всю ширь и под­нявшись пол­ным взма­хом, по­пытал­ся ов­ла­деть всем по­эти­чес­ким со­дер­жа­ни­ем ми­ровой жиз­ни, и вос­точным и за­пад­ным, и ан­тичным и биб­лей­ским, и сла­вян­ским и рус­ским. Этой ши­ротой по­эти­чес­ко­го зах­ва­та она да­ла нам по­чувс­тво­вать, ка­кие нет­ро­нутые си­лы та­ят­ся в глу­бине вы­рас­тивше­го ее на­род­но­го ду­ха, ожи­дая сво­его при­зыва на об­ще­чело­вечес­кое де­ло. Вмес­те с тем она при­под­ня­ла нас­тро­ение, по­выси­ла тон жиз­ни рус­ско­го чи­та­юще­го об­щес­тва, дав столь­ко но­вой изящ­ной пи­щи сер­дцу и во­об­ра­жению, не­объ­ят­но рас­ши­рила наш по­эти­чес­кий кру­гозор, обо­гатив наш ду­хов­ный оби­ход та­ким за­пасом отов­сю­ду соб­ранных чувств, впе­чат­ле­ний и об­ра­зов, раз­новре­мен­ных и раз­но­род­ных кар­тин и вос­по­мина­ний, об­ле­чен­ных в не­быва­лые по со­вер­шенс­тву ли­тера­тур­ные фор­мы.

Рус­ский чи­татель бо­лее преж­не­го стал лю­бить свой язык, це­нить свою сло­вес­ность, чтить сво­его пи­сате­ля, на­конец, ува­жать са­мого се­бя и свое оте­чес­тво; за мно­гое при­выч­ное в рус­ской жиз­ни ему ста­ло те­перь стыд­но, иное ста­ло ка­зать­ся не­тер­пи­мым, дру­гое обя­затель­ным, ес­ли не по чувс­тву нравс­твен­но­го дол­га, то хо­тя из при­личия. Ли­тера­тура пе­рес­та­ла быть раз­вле­чени­ем для ску­ча­ющих, ста­ла серь­ез­ным, от­ветс­твен­ным де­лом, убе­жищем и ор­га­ном мыс­ля­щих лю­дей. Но что еще важ­нее для на­шего са­мосоз­на­ния: ес­ли че­рез по­эзию Пуш­ки­на мы ста­ли луч­ше по­нимать чу­жое и серь­ез­нее смот­реть на свое, то че­рез нее же мы са­ми ста­ли по­нят­нее и се­бе са­мим и чу­жим. В то­не и нас­тро­ении этой по­эзии, в свой­стве и со­чета­нии ос­новных мо­тивов, ее вдох­новляв­ших, во взгля­де по­эта на жизнь, во всем скла­де его ми­росо­зер­ца­ния впер­вые обоз­на­чил­ся ду­хов­ный об­лик рус­ско­го че­лове­ка.

В од­ной пь­есе Пуш­кин сам наз­вал свой по­эти­чес­кий го­лос эхом рус­ско­го на­рода. Но он ви­дел на­род­ности пи­сате­ля не в осо­бен­ностях язы­ка, не в вы­боре пред­ме­тов из оте­чес­твен­ной ис­то­рии, а в осо­бом об­ра­зе мыс­лей и чувс­тво­ваний, при­над­ле­жащем ис­клю­читель­но ка­кому-ли­бо на­роду, в его осо­бен­ной фи­зи­оно­мии, соз­давшей­ся фи­зичес­ки­ми и нравс­твен­ны­ми ус­ло­ви­ями его жиз­ни, от­ра­жа­ющей­ся в его по­эзии. Вот эта фи­зи­оно­мия рус­ско­го на­рода с его об­ра­зом мыс­лей и чувс­тво­ваний и от­ра­зилась об­разно и внят­но в по­эзии Пуш­ки­на. Это, как и са­ма эта по­эзия, на­род вос­при­им­чи­вый и наб­лю­датель­ный, с трез­вым и бод­рым взгля­дом на жизнь, тер­пе­ливый и ис­полнен­ный тер­пи­мос­ти, чуж­дый сом­не­ний и неп­ри­тяза­тель­ный, бла­годар­ный судь­бе за ра­дость и за го­ре, уме­ющий це­нить хо­рошее чу­жое и шу­тить над дур­ным сво­им, прос­то­душ­но и за­душев­но от­зывчи­вый на все че­ловеч­ное, нез­ло­памят­ный и ос­то­рож­ный, мир­ный и при­мири­тель­ный.

В «Мед­ном Всад­ни­ке», пом­ни­те, есть два сти­ха с воп­ро­сами, об­ра­щен­ны­ми к ги­ган­ту, ко­торый «с прос­тертою ру­кою си­дит на брон­зо­вом ко­не»:

Ка­кая ду­ма на че­ле?
Ка­кая си­ла в нем сок­ры­та?

Сто лет спус­тя пос­ле рож­де­ния Пуш­ки­на мы мо­жем от­ве­тить на эти воп­ро­сы. Ду­ма на че­ле, – ра­зуме­ет­ся, о бу­дущем Рос­сии, а сок­ры­тая в нем си­ла ска­залась в том, что он ов­ла­дел на­род­ной мас­сой, по­хожей на ту бес­формен­ную ска­лу, на ко­торой ос­та­новил­ся его брон­зо­вый конь, и дер­жавно прос­тертою ру­кою на­чал над ней свою пре­об­ра­зова­тель­ную ра­боту. Та же си­ла ска­залась еще в том, что рус­ский по­эт, став­ший воз­можным по ма­нове­нию той же прос­тертой ру­ки, сквозь ок­ру­жав­шее его об­щес­тво, о ко­тором я ра­ди па­мят­но­го дня ни­чего не хо­чу ска­зать, кро­ме то­го, что ему, пра­во, бы­ло бы не греш­но и не труд­но быть нем­но­го по­луч­ше, – сквозь это об­щес­тво пер­вый проз­рел в на­род­ной мас­се тот об­лик на­рода, ко­торый и от­пе­чат­лел в сво­ей по­эзии. Этим он пре­дука­зал за­дачу и даль­ней­шим по­коле­ни­ям: точ­но за­печат­лев в сво­ем са­мосоз­на­нии об­раз сво­его на­рода, про­виден­ный по­этом, мы и на­ши по­том­ки обя­заны от­де­лять от сво­его на­род­но­го су­щес­тва все лиш­нее, как слу­чай­ный на­рост, по­ка не пред­ста­нет пред ми­ром и рус­ский на­род с тем об­ли­ком, ко­торый про­виден по­этом. Тог­да и ис­полнит­ся то, о чем не­ког­да меч­тал Пуш­кин вмес­те с Миц­ке­вичем, тог­да еще «мир­ным, бла­гос­клон­ным».

«…о вре­менах гря­дущих,
Ког­да на­роды, рас­при по­забыв,
В ве­ликую семью со­еди­нят­ся»…

В этой мир­ной семье на­родов под зна­менем Пет­ра Ве­лико­го и зай­мет свое мес­то мир­ный рус­ский на­род.

Ва­силий Оси­пови­ч Клю­чев­ский

Поделиться

Комментарии Правила дискуссии

Читайте ранее:
Игорь Ашманов и Анатолий Кузичев: Информационные войны

Приятно послушать умных людей.

Закрыть