Дмитрий Беляев
08.08.2013 Вера, Жизнь, Личности , , ,

Димитрий Соболев – путь от Ленина до Бога

Наша история — это не только события и даты, но, прежде всего, люди, лица и имена. Многие из вас слышали или даже читали книгу архимандтрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Это действительно народная книга — за два года её тираж составил 1.100.000 экземпляров. В голосовании  за лучшего номинанта премии «Национальная гордость России» на сайте «Аргументов и фактов» книга собрала почти 102.000 голосов. Говорит это о высоком интересе к житиям «несвятых святых», то есть тех людей, которые хоть и не были пока что воспеты в лике святых, но святостью своей освящали жизни большого количества людей вокруг них.

Сегодня я публикую воспоминания монахини Магдалины(Чавчавадзе), насельницы одного из женских монастырей Франции, о её духовнике, отце Димитрии Соболеве. Попали они в Россию путём непосредственной передачи автором рукописи моему дедушке, отцу Николаю Беляеву. Жизненный путь Димитрия Соболева — до революции он был соратником Ленина, но когда узнал, что большевики желают поражения в войне своей же собственной стране, разочаровался в них. Что случилось дальше, вы узнаете, прочитав рассказ его духовного чада.

«Это одно из самых ранних моих воспоминаний об отце Димитрии Соболеве. Мы как-то встретились с ним после службы на парижской улице. Мне было тогда тринадцать лет, я интересовалась религиозными вопросами. Я спросила у него о чем-то, а он стал мне очень горячо отвечать и объяснять. Мы шли по тротуару, то ли он меня провожал, то ли я его... После этого мы довольно быстро подружились, иногда он со мной беседовал. Причем я не помню, чтобы он когда-нибудь говорил мне о богословии, об истинах веры. Но он рассказывал наглядно, на примерах, показывал, что значит вера и молитва в практическом отношении, то есть, в жизни, в частности — в его жизни.

Он бывал у нас дома, даже жил некоторое время с нами в одной гостинице пансионного типа, с общим столом. Русские эмигранты были люди в основном очень бедные, только перед войной в их среде начала возникать какая-то стабильность, но в войну многие потеряли работу, остались без средств. Кто-то был арестован при немцах за участие в Сопротивлении, или за связь с англичанами, или за что-нибудь еще, а кого-то, наоборот, арестовали уже французы за сотрудничество с немцами. Словом, в конце войны мало кто имел устойчивое положение...Но это сближало, все старались помогать друг другу. Русские священники отличались особенной жертвенностью, они делились со своей паствой всем, что имели — и временем, и деньгами, и питанием, и книгами, и знаниями, и, конечно, молитвами. Это очень укрепляло нашу эмигрантскую Церковь.

Итак, в 1946—1947 годах я часто видела отца Димитрия, помню его застольные рассказы. Однажды мы спросили его, почему в конце каждой Литургии он обязательно поминает преподобного Нила Сорского? И вот о. Димитрий рассказал нам такую историю — можно сказать, историю своей жизни и своего обращения.

Он родился в 1896 году, первенцем в купеческой семье, но его рождение стоило жизни матери. Его отец, лишившийся молодой жены, был в страшном горе. И всю свою любовь он перенес на сына Диму. Он был человеком умным, одаренным и глубоко верующим — такой верой, какая была свойственна нашим купцам и простонародью. Он был купец первой гильдии, владел конными заводами, имел на Тверской большой дом с домовой церковью, и маленький Дима в ней прислуживал. Вот в такой атмосфере он рос. Я помню, он рассказывал, что в 6-7 лет, когда дети еще читают сказки, он уже читал историю, а в 12 лет стал читать философию. Между прочим — и Маркса. Я не помню, чтобы он рассказывал, как в детстве читал Евангелие, а вот Маркса — это обязательно: все горячие, пытливые умы шли тогда за ответами или в эту сторону, к социалистам, или в какой-нибудь неправославный мистицизм — и едва ли кто в интеллигентской среде искал истину в православии. В церковной среде в то время многие видели именно средоточие лжи, обмана, лицемерия, семинарии стали рассадниками неверия и цинизма, представители духовенства были по преимуществу малообразованными людьми, их высмеивали, не принимали всерьез, им не было входа в культурное общество. Веру хранили в основном крестьяне, да еще купечество, но и тут молодое поколение уже заражалось модными настроениями, свойственными культурной среде.

Вот и Дима однажды заявил отцу, что все эти истории о Христе и христианстве, может, и были хороши для других эпох, но теперь, когда наука открыла действительное происхождение мира и так далее, он в эти милые и трогательные сказки больше не верит. Потом снял с себя нательный крестик и сказал, что не может продолжать игру и ради угождения отцу говорить то, что для него — совершенный нонсенс и противоречит всем его идеям. Отец заболел от горя и очень страдал. А Дима тем временем сошелся ни больше, ни меньше, как с Лениным. И даже вступил в партию, имел партийный билет. И ездил в Швейцарию, помогать бежавшему туда Ильичу.

В общем, он совсем отошел от Церкви и загорелся идеями коммунизма и светлого будущего свободной России. Сейчас очень модно говорить, что в Российской империи до революции были исключительно молочные реки и кисельные берега, но на самом деле состояние и армии, и культуры, и всего общества в целом было ужасным, многие это видели, писали об этом, мечтали об обновлении. И Дима ушел в это дело буквально с головой...

И тут умирает его отец, причем, видимо, от переживаний — он так и не смог смириться с отступничеством сына. Это случилось около 1914 года, Диме было уже лет 17-18. Умирает отец — и начинается война. Большевики эту войну саботировали — для Димы, человека очень русского и патриотически настроенного, это было страшное оскорбление. Сначала нужно победить врагов, немцев, а потом уже думать о внутреннем переустройстве...И он со свойственным ему жаром расплевался с товарищами по партии, порвал свой билет — он всегда был человеком очень горячим.

Расставшись с большевиками, он записался на войну добровольцем, потому что еще не достиг призывного возраста. И вот перед самой отправкой на фронт он вышел из дома, чтобы купить себе все, что надо в дорогу. Хотел нанять лихача — купцы ведь ездили только на лихачах (в нашем обществе это считалось неприличным, так мне рассказывали мои родители, а купцы, наоборот, считали это шиком). Лихачи его очень любили, он всегда и в любых обстоятельствах оставался щедрым — я его таким и знала. Но вот он подходит к стоянке — ни одного знакомого лихача нет на месте. Что делать? Вдруг видит — незнакомый извозчик, старик с седой бородой, лошади в яблоках. Его привлекли эти замечательные лошади и странный вид извозчика. Он подошел: «Свободен?» «Да, свободен» — «Ну, тогда я тебя нанимаю на целый день, не обижу, хорошо заплачу — я на войну еду, мне надо делать покупки...» — «Ну, садись, барин...». И поехали.

По дороге разговорились: «Да, иду на войну, записался, такая-то часть...» И вот этот старик начинает говорить с ним, причем не как простой мужик, а как человек, наделенный какой-то особой мудростью. Говорил он так уверенно, твердо, авторитетно, что Дима, который за словом в карман не лез никогда, а особенно в молодости, совершенно не мог ему противоречить или что-нибудь возражать. А говорил он о том, что сейчас начинаются такие страшные годы, каких еще не знала Россия во всю свою трагическую историю. А впереди-то что будет — кровь польется, пойдет брат на брата, отец на сына... Это очень противоречило оптимистическим представлениям Димы, а старик, тем не менее, говорит и говорит. Они проезжают мимо храма — он показывает: «Вот этот храм будет взорван». Проезжают мимо Спасских ворот Кремля: «Это будет взорвано...» Едут мимо храма Христа Спасителя: «А вот этот не будет взорван, этот останется, и только потом, на позор всему миру, он тоже будет взорван...» Он говорил так твердо и уверенно, что Дима совершенно не мог отвечать. Уже конец дня, он уже не думает о покупках, только слушает эту удивительную речь.

Когда остановились, он хотел дать старику очень большую сумму, совершенно немыслимую. А тот сошел с облучка, снял с себя крестик и надел на Диму со словами: «Ты храни этот крестик, и он будет тебя хранить. А денег мне, барин, не надо — вот тебе самому скоро копеечка понадобится...» Так сказал одному из богатейших людей России! Тот совершенно опешил, а старик стеганул лошадей и уехал. Дима опомнился, побежал следом и крикнул: «Как тебя зовут?» Старик обернулся и ответил: «А ты молись всегда преподобному Нилу Сорскому». И ускакал.

Дима пришел домой — первая мысль была, конечно: снять крест. И вот — рука не повернулась. Весь вечер он был сам не свой, а утром решил найти того извозчика. Спускается — на стоянке полно знакомых лихачей. Он говорит: «Где вы были вчера?» Отвечают — кто где, в общем, были заняты работой. Он говорит: «Я вас искал, никого из вас не было, только был один вот такой...» И описывает, потом говорит: «А лошади!..» Он был знаток лошадей, рассказал, какие замечательные лошади...Лихачи смеются: «Ну, барин, видать, ты вчера немножко перебрал, переусердствовал...» Так он ничего и не выяснил, никто не знал такого лихача. И в простоте своей души Димитрий поверил, что это был сам преподобный Нил Сорский. Что это было чудо.

И вот ему надо идти в свою часть. Перед этим он решил сходить на кладбище, на могилу отца. А надо сказать, что он на могилу отца не ходил, поскольку понимал, что ничего там нет — тело разложилось, молекулы растворились. Еще дома что-то связано с личностью отца, но уж никак не на кладбище. А тут пошел. И я помню его рассказ: он ходил, гулял по кладбищу, потом присел у могилы — и вдруг почувствовал волнение необычайное, очень сильное, и как бы сама собой у него вырвалась молитва отцу: «Папа, если действительно этот старик говорил правду, если Бог есть — значит, и ты есть? Но если ты существуешь, то ты не можешь меня не слышать. Я сейчас иду на войну, меня могут убить — дай мне знак, любой знак, я услышу, я почувствую и пойму. Ты не можешь не видеть своего Митю, я прошу тебя...» И прямо со слезами просил. Но нервная система у него была очень устойчивая, он не был экзальтированным человеком. Ничего, конечно, не произошло, никаких знаков. И он вспоминал: «Мне надо было сделать внутреннее усилие, чтобы сказать — я не хотел, но переступил через себя и сказал: папа, ради Христа, дай мне знак...» И сразу услышал, что в небе как будто птицы полетели — он поднял голову и в лучах заходящего солнца увидел надпись: «Аз есмь путь и истина и живот». Он упал в слезах на могилу, это было то чудо, которое перевернуло всю его душу, он стал другим человеком...

И вот молодой Димитрий Соболев, уже внутренне переменившийся, возвращается домой с кладбища, от могилы отца. И идет в армию. Что было дальше — я не помню точно, но только знаю, что во время гражданской войны, уже в 1918—1920 годы, он стал полковым священником. Я знаю также, что он женился, что в Москве у него остались жена и дочка. Но я никогда их не искала. В Париже он появился уже один, но все знали, что в России у него осталась семья.

Итак, он был полковым священником, отступал вместе со своей частью и оказался в Сербии, в горах. Там с ним произошло чудо, о котором он нам рассказывал.

Тогда он не только свою часть обслуживал, но и совершал требы по ближайшим селам, если жители приходили и просили. И вот ему сказали, что в таком-то селе похороны. Прислали за ним повозку, надо ехать. По дороге кучер сказал, что это очень трагическая история — умерла молодая женщина, Нина, и муж ее хочет повеситься, его сняли с петли, но он твердо решил покончить с собой. У них двухлетний ребенок. Если можно, помогите. И вот они к вечеру приехали, вошли в избу — он видит: на столе гроб, в гробу красавица писаная, молодая, скончалась скоропостижно. Тут же муж умершей с совершенно каменным лицом, их двухлетний ребенок, родственники и так далее...Отец Димитрий отслужил панихиду, потом попробовал поговорить с мужем — но тот сразу его остановил, сказал: «Не надо мне этого, делайте ваше дело...» Потом, когда все разошлись, он остался — ему надо было где-то ночевать, чтобы утром отпевать и хоронить умершую.

И вот тогда он применил такой психологический маневр — сказал мужу: «Послушайте, вы же меня приглашали, я к вам приехал, столько времени был в дороге — дайте мне хотя бы чашку чаю» — «А, конечно, сейчас!» Поставил самовар, что-то принес, стал хлопотать, открыл буфет — а в буфете стояли котлеты, которые еще жена его сделала перед тем, как скоропостижно скончалась. Он увидел эти котлеты и разрыдался. Рыдая, лег на диван и вдруг уснул. О. Димитрий был очень рад, что хоть какая-то произошла реакция. Оставил его спать, перекрестил и пошел к себе. Помолился и лег. И вот, говорит, я не знаю, заснул я или нет, но только помню, что оказался в саду с какой-то южной растительностью, которую я никогда раньше не видел. И как будто бы свиток разворачивается, и из него появляется женщина, у которой в руках странный крест, словно сделанный из стеблей какой-то травы. И она сказала: «Передай ему, что его жене хорошо — она у меня, она со мной, и ей хорошо. Скажи ему...» И опять стал свертываться свиток. Он крикнул: «Кто ты?» И услышал голос: «Я равноапостольная Нина, просветительница Грузии». И он очнулся. И сразу же сделал самую глупую вещь, с точки зрения нормального человека — стал будить только что заснувшего мужа. «Долго я его тряс, а когда он пришел в себя и увидел гроб, то его лицо опять перекосилось... Но я говорил уже не своей силой — не знаю, откуда эта сила пришла, но только муж совершенно успокоился, стал спокойным, мирным. И потом, уже после похорон, он сказал ребенку: «Подождем до тех пор, когда мы будем вместе, все трое...» И даже после отпевания он спросил у отца Димитрия: «А, собственно, зачем за нее молиться? Она ведь в раю...»

И отец Димитрий в глубоком волнении и благодарности вернулся в свою часть. Далее — такая подробность, уже только для него: когда он вернулся, то ему сказали, что доставлен ящик с крестиками для солдат, которые он заказывал. Ну, хорошо...Он на следующий день только пошел, открыл ящик — там были крестики и только одна иконка: женщина, которая держит крест из виноградной лозы. И внизу написано: «Св. Нина».

О. Димитрий очень любил службу и горячо проповедовал, люди приходили к нему...И вот как-то он притомился к концу поста и объявил на страстной неделе, что исповедь будет в среду, во столько-то. И на двери своей комнаты написал: «Прошу до этого часа ко мне не приходить»...Может, написал он это по-французски, не знаю, но вот посреди дня — стук в дверь. Стоит какой-то русский. Говорит, что ему надо исповедаться. О. Димитрий очень возмутился: как это? — человек хочет исповедаться и тут же нарушает то, о чем его просит священник: прийти к такому-то часу. «Я же просил, мне нужно отдохнуть...» А он действительно уже не знал ни дня, ни ночи. Посетитель смутился: «Да-да, я понимаю...» Повернулся и пошел. И тут о. Димитрий в ужасе подумал, что же это он сделал, священник...Прогнал человека, пришедшего исповедаться! Со свойственной ему порывистостью он бросился его догонять, просил вернуться, а тот сперва отказывался: «Нет-нет, ничего, в другой раз, я уезжаю...» Но все же вернулся. И тут состоялась самая удивительная исповедь во всей священнической практике о. Димитрия — так он сам говорил об этом. Разумеется, он не называл имени того человека, но сказал, что это был один из советских чиновников высшего ранга, участник революции и гражданской войны. Причем участник не рядовой — он руководил каким-то карательным подразделением, искал и уничтожал лидеров белогвардейского подполья.

Однажды они искали одного офицера, но того хорошо прятали. Все же удалось захватить его сестру. И вот ему докладывают, что сестра молчит. «Как это — молчит? Допросите!» Уже, говорят, допрашивали, она вся избита. «Ну, тогда приведите ее ко мне». Ее привели — совсем молодая, вся изранена. Когда он стал угрожать ей, она ответила: «Да, я знаю, что вы можете сделать, но все равно ничего не скажу». Он пришел в ярость: надо же, какая-то девчонка так с ним разговаривает!..Решил, что заставит ее говорить любой ценой. Но она только молчала и молилась. И наконец, выйдя из себя, он достал наган, приставил — к ее голове и сказал: «Сейчас я нажму на курок, и твоя жизнь оборвется — вот и вся твоя молитва!» А она перекрестилась, перекрестила его и только произнесла: «Господи, прости ему, он не знает, что делает...» О. Димитрий спросил: «И вы нажали?» — «Да, нажал...» — и он разрыдался. Потом продолжил: «С тех пор сколько времени прошло, сколько было после и убийств, и допросов, — а она все так же стоит перед глазами, смотрит на меня и за меня молится. Я измучен этим воспоминанием и не нахожу себе покоя. Вообще-то я не верующий, но вот решил, что осталось единственное — исповедаться... Как вы думаете, может ли быть мне прощение?» Они проговорили очень долго, всю ночь. О. Димитрий утверждал, что он никогда больше не видел такого покаяния и такого действия покаяния. На другой день на Литургии этот человек стоял на коленях и со слезами молился. А когда подходили к причастию, то он схватил чашу и начал прямо из нее пить — а о. Димитрий только сказал: «Оставьте и для других...»

Он очень взволнованно об этом рассказывал и говорил: «Вот что такое настоящее покаяние и что оно делает с человеком...»

…Началась Вторая мировая война…

Как-то раз отцу Димитрию надо было идти в церковь, он надел рясу, наперсный крест... а надо сказать, что в этот крест был вплавлен тот маленький нательный крестик, который о. Димитрий получил в молодости от преподобного Нила Сорского. Он спешил, ничего не спрятал — и тут стук в дверь. Открыл — а там гестапо. Его тут же хватают с поличным, выбивают зубы, а главное — срывают с него наперсный крест, бросают на пол и топчут ногами. О. Димитрий вспомнил слова старика: «Храни этот крестик, и он будет тебя хранить» — и тут же почувствовал себя совершенно беззащитным. Но из лагерных историй, рассказанных им самим, видно, что крестик хранил его и во все время его заключения. Уже в самом начале, после ареста, он в первый раз избежал смерти. Был медицинский осмотр, после которого человека определяли «направо», то есть, в лагерь, или «налево», что означало расстрел. Решали по тяжести совершенного деяния — и о. Димитрий, конечно, должен был пойти «налево», но он был очень крепок физически, и начальству стало жаль терять такую рабочую силу. Его отправили в лагерь, сначала в Бухенвальд, а потом в Нахт-унд-Небель — я знаю это название только с его слов. Там узникам сразу сказали, что всех их уничтожат в любом случае.

При бомбежках немцы прятались в убежищах, а заключенные должны были оставаться на открытом месте. Во время одного из налетов о. Димитрий прыгнул в воронку от взрыва бомбы — решил, что в одно и то же место дважды не попадут. Когда налет закончился, он вышел из укрытия, но только успел отойти немного, как снова начали падать бомбы. Он опять побежал в свою воронку, но там уже сидел какой-то француз, махал руками и истерично кричал: «Уйдите, это мое место!»' Как я уже говорила, о. Дмитрий был человек очень сильный физически, и первый его порыв был — выкинуть этого французика из воронки...Но он тут же сдержался и сказал себе: «Я священник, я не могу...» И отошел, стал искать другое место. В этот момент бомба упала прямо в воронку, от француза буквально ничего не осталось.

Надо заметить, что в лагере отношения между людьми очень меняются...Я сама немного коснулась тюрьмы и ссылки — там все другое, все другое. Там борьба за жизнь такая, что или ты станешь животным, или ты должен наступить на себя и стать другим человеком. Я никогда, даже в самые тяжелые моменты, не жалела, что уехала из Парижа в Россию, потому что тот опыт, который я тут имела, не получишь из книг. Это совсем другое. О. Димитрий рассказывал, что не раз он говорил себе в лагере: «Я священник, я священник...» — и это помогало ему удержаться от каких-то поступков, остаться человеком.

В 1945 году американцы освободили их лагерь — в начале там были, наверное, тысячи, а осталось меньше ста человек, но и те чуть живые. Ведь немцы и вообще-то их плохо кормили, а в последние дни просто перестали давать пищу, оставили умирать. Они были вычеркнуты из жизни. О. Димитрий заболел сперва тифом, но его выходили те узники, которых он крестил, а он многих крестил в лагере, развил там активную миссионерскую деятельность...

Потом он заболел двухсторонним туберкулезом — температура была 39 постоянно, он уже харкал кровью... Немцы таких убивали сразу, но его удалось спрятать, он снова избежал смерти. Наконец, перед самым освобождением охрана убивала всех подряд — выжили только те, кому удалось найти убежище и там досидеть до прихода американцев. Некоторые, в том числе и о. Димитрий, прятались в люках канализации.

И вот их освобождают. О Димитрия сразу же кладут на носилки, в санитарный вагон — и в Париж. Приехали рано утром — и тогда он потихоньку ушел от группы, буквально сбежал. И приковылял в церковь на Петель.

Он вошел в алтарь во время проскомидии и попросил отца Стефана Светозарова разрешить ему служить Литургию. А отец Стефан его не узнал, хотя совсем недавно они служили с ним вместе. Он был — кожа да кости, его невозможно было узнать. Тогда он говорит: «Я Соболев, Димитрий Соболев...» И отец Стефан, узнав, поклонился ему в ноги. Снял облачение и передал ему. Позже, в Вологде я встретила отца Стефана — оказывается, он тоже после войны вернулся в Россию и тоже был в лагере... Итак, он отдал облачение, и о. Димитрий стал служить. Он говорил мне: «Я когда служил, то никогда в жизни не молился за себя, а тут стал горячо молиться, чтобы Господь оставил мне время на покаяние... Я так и сказал: Господи, верю, что аще хощеши, можеши! И с этими словами причастился».

Сразу после Литургии он пошел к своему другу Андрею Блуму, будущему Владыке Антонию, митрополиту Сурожскому — он был врач, и у него имелся рентгеновский аппарат. Отец Димитрий попросил: «Скажи мне правду — сколько мне осталось дней?» Показал снимки, какие у него были. Блюм посмотрел и говорит:  «Только если в Швейцарию, в горы, есть сырую печенку и молиться...» То есть, положение безнадежное. А отец Димитрий сказал: «Я только тебе доверяю — попробуй меня полечить, или скажи, когда я умру». Тот сам сделал снимок, проявил и говорит: «Нет, тут ошибка,  не  получилось...»  Сделал  другой.  И тогда должен  был констатировать, что у больного легкие, как у новорожденного ребенка. То есть, он полностью исцелился…

…Отец Димитрий просто, по-детски верил в чудеса и никогда этого не стыдился. Чудеса, случившиеся в его жизни, становились его личным духовным богатством, которым он щедро делился с окружающими. И он умел делиться своим даром веры, умел укрепить веру в других. Однажды в парижском метро он сказал мне: «Ты только храни веру, храни веру, никогда ее не теряй...» Я, 14-летняя девчонка, не поняла, что это значит. Как можно хранить веру? Но фраза эта была так сказана, что я запомнила ее на всю жизнь. И много раз воспоминание об этом моменте, а также о самом о. Димитрии бывало моей защитой и опорой.

Помню, например, как после нашего приезда в Россию меня определили в школу, а там как раз шел прием в комсомольцы. Мне сказали, что и меня тоже примут. Я смутилась, говорю: «Что вы, я недостойна... Я и пионером быть недостойна...» — «Ничего, говорят, мы тебя подучим, сможешь».

И вот в каком-то коридоре мы стоим перед дверью и учим последние политические события, потому что за дверью сидит комиссия, которая будет задавать вопросы. Секретарь комитета комсомола поправляет мне сбившийся воротничок и говорит: «У тебя цепочка спуталась. Что ты носишь на ней -медальон?» Я говорю: «Нет, крестик...» — «Крестик?.. Ты носишь крестик?!» Я — в полном недоумении. Говорю: «А ты разве не носишь?» Она смотрит на меня круглыми глазами: «Так ты, может, верующая?..» Я смотрю на нее так же: «А ты что — не верующая?» Она говорит: «Я сейчас все скажу!» — А я ей: «Я тоже скажу!..» И мы в таких настроениях заходим в кабинет, где сидит комиссия. Членам комиссии очень понравилось, что девушка из Франции хочет вступить в комсомол. Они рассказали мне про гнилую молодежь за кордоном, и про хорошую, героическую молодежь в Союзе. А моя разоблачительница говорит: «Она крестик носит, она верующая!» Комиссия в смущении, спросили: «Это правда?» — «Правда...» — «Ну что ж, говорят, так нельзя, придется тебе выбирать между верой и комсомолом». Я стою в полном оцепенении, ничего не понимаю: как — выбирать? Как можно выбрать между истиной и комсомолом, между мамой и комсомолом?.. Я не была ребенком из религиозной семьи, но я видела людей твердой веры — а это может быть очень важно для всей дальнейшей жизни ребенка: увидеть лицо человека, просветленное даром веры. Тогда для него уже не будет возможен выбор между верой и чем бы то ни было. Сама мысль о таком выборе покажется ему нелепой. Словом, я не ожидала такого поворота событий и поэтому стояла столбом, хлопая глазами и не зная, что теперь делать.

Комсомольские активисты видят мое состояние и говорят: «Конечно, вы только подумайте, в какой среде она росла и воспитывалась...Чего же от нее ждать? Давайте сделаем так: мы ее примем и перевоспитаем». Эта мысль всем понравилась. Спрашивают меня: «Будешь книжки читать, какие тебе дадим?» Я говорю: «Конечно». Словом, прикрепили ко мне воспитательницу — комсорга нашего класса. Посадили нас за одну парту. Она сразу принесла мне книгу о космосе, о звездах, планетах — я очень любила эту тематику. Прочитала. Она спрашивает: «Ну как?» Я говорю: «Ой, спасибо, замечательная книга». А она: «Ну, теперь-то ты понимаешь, что никакого Бога нет?» — «Почему же нет? Это же Он все сотворил. Вся премудростию сотворил еси!» — эту цитату я тогда уже помнила. Короче, в результате моего перевоспитания она в конце года приняла крещение в нашем храме. Этот случай, кстати, припомнили моему отчиму, когда давали ему 25 лет. Обращение комсорга фигурировало в деле как одно из подтверждений вредности всей нашей семьи для устоев советского общества. Нас отправили жить подальше от его центров, в Среднюю Азию…»

монахиня Магдалина (Чавчавадзе), Франция

Поделиться

Комментарии Правила дискуссии

Читайте ранее:
Бешенство Гаги

«Не сотвори себе кумира…» — гласит одна из библейских заповедей. Всем нам известно, что современная т.н. массовая культура построена на...

Закрыть